6 June

Я шёл по Тверскому бульвару, очарованный его пустотой. Дождь прогнал людей, смыл любое о них напоминание. Он принёс с собой запах мокрого дерева и липы, который всегда с чем-то путаешь. «Чем же это пахнет? Ах, кажется, липой...». Именно в такие моменты я чувствовал себя счастливым. Загребая ногами лужи, я никуда не спешил, потому что никуда не опаздывал. Весь мир был в моём распоряжении, а дождь пробуждал ото сна. От вечного сна безразличия.
В эти минуты я был свободен от всего. И именно тогда я точно знал, что моя жизнь — это и есть я. Это не мои друзья, не дом и привязанности, не завтрак из любимой тарелки и не путь на работу. Лишь я — тот самый я, который сейчас идёт по лужам. И в то «сейчас», я был готов уехать куда угодно и на сколько угодно, не боясь прощаться и оставлять, потому что меня ничего не держало. Я сам себя не держал.
Я шёл и думал, отчего люди так охотятся за ответами. Роют ямы в поиске заветного «потому что», а потом закапываются в этих ямах. Мне всегда казалось, что не всё в жизни можно и нужно объяснять. Как, например, объяснить то, что на глядя на табло станций на Курской кольцевой, невыносимо хочется рыдать? А у вокзала, где-то через три метра от его левого угла, ощущается всё великолепие и многообразие жизни, её непостижимая красота?
Как объяснить, что к мужчине на соседнем эскалаторе подходит песня из моего айпода? Что вообще значит "подходит песня"? Разве можно объяснить это чувство? Имеет ли смысл анализировать печаль такого рода, которая проявляет себя в смехе и всегда жаждет смерти? Почему глядя на что-то красивое, у некоторых от тоски сжимается сердце? Призрачная красота, таящая в себе суть вещей, была необъяснима. Я охотнее согласился бы верить в привидения, в ужасающее Нечто, способное уничтожить человека; в чудо; я поверю даже в любовь с первого взгляда (и просто в любовь), лишь бы не было на свете никаких «потому что» и «вследствие того».
В электричке я проваливался в книгу. Дома рушились, люди умирали - сходили с ума, становились жертвами террора, и я умирал вместе с ними - тонул в строках, из последних сил хватаясь за страницы - четырехсотпятьдесятдевятая. Дождь хлестал по окнам, мы все тонули.
«Ну и конечно, книги - это побег от реальности».
Реальность была такова: мой брат возвращался домой. Он и был бедой, которую через города нёс дождь. Я не видел его около трёх лет и не знал, хочу ли видеть теперь. Но идти было некуда, больше некуда - куда мне было пойти, если не в свою жизнь?
От неизбежности встречи я почувствовал одиночество. Если человека угнетают родные, где искать успокоения?
В начале седьмого он бросил свой голос за порог. Будто бы не было этих лет. С его рук спрыгнул маленький зверёк и прошёл в гостиную. Он прошёл вслед за ним. Я взглянул на его лицо, желая обнять и желая избежать объятий - будто и не было этих лет. Почти ничто в его образе не говорило о том, что на какое-то время мы стали друг другу совершенно чужими. И всё об этом кричало.
В половину седьмого словно началась театральная постановка. Не хватало только зрителей, но я был им по жизни. Тишина стояла, как стоит обычно резкий запах. Все пытались разогнать её разговорами, а я в ней просто тупел. «Тихо у вас здесь. Даже слишком. Вообще никаких звуков». Почему все боятся тишины? Кидаются к телевизору или, по крайней мере, к разговорам о нём, начинает есть, лишь бы шуметь приборами - создают иллюзию жизни, когда на самом деле все вокруг мертвы. «Чего вы грустные-то такие?» - спросила она весело. Все мы, наверное, внутри себя удивились её вопросу, и ещё больше опечалились. Печалила встреча, преисполненная русского трагизма; любовь, которую мы не могли выразить и от того делались равнодушными, и невозможность разговора - честного, открытого, не боящегося тишины.
Я боялся поднять глаза. В очередной раз, чувствуя себя донельзя неуместным, я спасся благодаря котёнку — бесконечно гладил или же просто смотрел на переливы его шёрстки. Маленький котёнок был нашим спасательным кругом — тонешь в безнадёге — погладь его лапки, посмотри какой он милый, уставший, грустный… Как ты, только тебя никто не жалеет.
Я сидел, припечатанный тоской, раздавленный такими разными характерами и судьбами людей, окружающих меня. Казалось, что все они чего-то ждут, и я должен был ответить им, подкинуть то самое «потому что». «А у тебя-то как дела? Всё нормально, да?...». Я, конечно, кивал, но может быть, он ждал, он — мой брат, что я скажу, что всё не совсем в порядке. Иногда я отваживался приблизиться к его глазам своими, ловя там нечто тёплое, и мне хотелось если не рассказать ему о себе, то по крайней мере написать, позвать гулять и просто быть рядом, а там, может быть, и вместе, как в детстве, когда мы втроём неслись с травяной горы на картонках. «А с сестрой ты помириться не хочешь?». Все мы, счастливые, совсем маленькие, стали друг другу чужими, и беззаботное счастье забрала вражда, обиды и суета. «Люди с ума сошли со своей работой...».
После в комнате слушали Queen, листали «Правила жизни», а потом мне вдруг позвонили. И я подумал: «Зачем мне всё это надо?». Каким бы приятным ни бы голос на том конце - зачем мне всё это надо? Я сам себе не нужен и не ношу в голове ни одной стоящей идеи, не стою на ногах, ничего не стою, потому что не могу отстаивать своё мнение. И стоять вообще не хочу. Каждый день меня прибивает к полу, и я лежу, позабыв обо всех обещаниях, не испытывая стыда.
Отец, казалось, больше всего желал уехать из дома, чтобы перевести дух. А прежде чем уехать, замерев в тёмном коридоре, он рассказывал о девочке, мечтающей поехать в Норвегию. Я заткнулся, даже не начав говорить, и мне казалось, что моё сердце в миг закаменело. Мне хотелось сказать: «Я тоже люблю Норвегию, папа, ты знаешь?», но я только слушал, опустив глаза, переставая существовать. Как и множество раз до этого, я исчезал, желая быть - заметнее, нужнее, сильнее. «Конечно, мы все друг друг друга любили». Но как в этом убедиться? Что если одному нужно слову, а другому - дело? И дай дело тому, кто ждал слова, он не поверит. Папа смотрел сквозь меня. А я не знал, как нам научиться смотреть друг на друга.
Вернувшись, он привёз с собой смерть. Для всех тех, кого не было с нами, для тех, кто сказал, что она заболела «внезапно», умерла «быстро», папа повторил её путь в смерть. Я сидел в комнате и звук его слов вибрировал в моих ушах. Я злился, как и каждый раз до этого - злился на то, что её снова заставили умирать. «А перед смертью всегда морозит...». «Лежишь рядом с человеком, который умирает, и ни-че-ГО не можешь поделать». Всё застывало в этом вечере - и слова, и слёзы. Я вспомнил зимнее кладбище, наши ботинки, полные снега и мои несгибающиеся от мороза руки, которыми я опустил цветы. «Не хочу сыпать тебе соль на раны, но без твоей мамы всё не так».
Прожив заново мамину смерть, папа заговорил о самоубийстве. Я до сих пор не могу понять, от чего чувствую тупую скуляющую боль - от того ли, что я не смог его спасти, или же от того, что спас его не я? Делал ли я слишком мало, или я ничего не мог сделать? В глубине сердца я всё ещё хотел, чтобы мы были одиноки вдвоём, чтобы мы сблизились в этом одиночестве, но желание было уж слишком эгоистичным, и из глубин я обычно его не доставал. Я бежал, бежать было больно, а он лишь провожал меня взглядом, наверняка желая задержать.
Сколько же мы слов не сказали друг другу. Сколько каждый не сказал другому и как велико было то, что мы должны были произнести. Тишина шипела на нас, как кошка на крошечного котёнка, а мы не знали, как ей противостоять - боялись самих себя, не зная, что нам нужно сплотиться и вместе посмотреть в жизнь. Потому что всё то, что таит в себе тишина, рано или поздно приводит к смерти.

2
26 April
0
23 April

По лобовому стеклу бил град; я немо ехал 33 минуты в такси, не узнавая места. От этого неузнавания и следовавшего за ним страха я вжимался в кресло, предполагая самый худший исход: в Москве есть ещё одна точно такая же улица и даже дом, но находятся они в какой-то совсем другой стороне, и я безнадёжно опоздаю на работу. Но мы приехали куда нужно, и я, запыхавшись взлетел на третий этаж, налету прокручивая в голове извинения. На работе я был чем-то вроде бота: иногда выдавал улыбку, но в целом просто присутствовал, не издавая никаких звуков.
К концу дня с работы меня, как папа из детского садика, забирала Печаль. Скидывала все мои пожитки: планы на последующую неделю, мысли, друзей, стремления в мешок и водружала на своё плечо. И я - ленивый, слабовольный, меланхоличный - не думал спорить с ней. Смирно досиживая на стуле я думал о том, как вернусь домой и приберу свою комнату, выведу все пятна, застелю новое постельное бельё, а после просто лягу на голый скрипучий пол, ничего больше не желая. Не пойду никуда ни в понедельник, ни во вторник, ни через неделю. Ничего не желая делать, не буду делать ничего - и это будет лучшим решением. Но вдруг сквозь мою убеждённость, или, можно сказать, прямо в неё, пришло СМС-сообщение с просьбой выйти завтра на работу. Не думая, я согласился, отказавшись от спокойствия и уединения. И жизнь снова пошла своим чередом. Печаль поставила мой рюкзак на колени, и мы поехали к метро.
Но несмотря на то, что Печаль всегда была рядом, я не печалился, даже не грустил - я чувствовал что-то подобное небу - такое же естественное в своей серости. Я чувствовал пустое серое небо. И иногда по нему передвигались розовато-золотистые облака.
Я сам не знал, чего мне не хватало. Близкого друга, с которым мы бы стремились к общей цели или хотя бы с горением обсуждали прочитанные книги и передуманные мысли? Мой друг звонил мне, чтобы спросить, где нужно поставить запятую, а где тире. Я отвечал и внутри себя очень радовался тому, что помог ему и с запятыми, и с тире. Семьи? Отца я совсем не знал, и от того его сторонился, испытывая при этом нежность и желание сблизиться. Говорили мы только о бессмысленности войны и людской тупости. Отец тоже меня не знал, и, минуя душевные вопросы, просто предлагал мне поесть. Я кивал, а втайне себя раздражался. На то, что никто из нас не мог заговорить о чём-то более важном, чем тушёные овощи. Труда? Деятельности? Я хотел, чтобы меня слушали, но не мог говорить ни о чём конкретном, поминутно утопая в абстракциях, которыми пестрила моя жизнь. Чему я мог научить? Кого бы я оказался старше? Листая имена и их номера в телефоне, я думал, с кем бы поговорить. Пожалуй, мне не хватало самого себя. Своего контакта. И в телефоне моём никогда не было такой функции. Типа: позвоните себе!
ПОЗВОНИТЕ! ДАВНО ПОРА!
Я чувствовал небо и смотрел на него - в нём не было грусти, только спокойствие.
Спокойно было и дома: ключ повернулся в скважине, не столкнувшись с щеколдой. За день, что меня не было, отец успел сделать перестановку в комнате. Я стоял, оглядывая перемены, осознавая и удивляясь тому, до чего меня раздражают шкафы до потолка. Прямо-таки выбешивают. Вскоре дёрнулась ручка входной двери. Голоса хлынули раньше людей - родных и не очень - что-то оживлённо рассказывали, смеялись - я молчал. Мне было всё равно. Всё было хорошо. Мне было всё равно. Спустя мгновение, как и множество мгновений до этого, отчаянно захотелось плакать. Рухнуть на пол и плакать, плакать, плакать, жадно плакать, сжавшись в комок, а может быть, вытянувшись во весь рост - плакать. Не стал. Просто сидел в темноте несколько часов, отменив своё существование. Но на работу по-прежнему к двенадцати.

2
12 April

Гремела музыка, и люди напротив меня менялись. Последнее лицо принесло с собою дождь и ощущение собственной неуместности. Ощущать её пришлось мне.
"Иногда я подслушиваю разговоры людей. И знаете что? Люди ни о чём не говорят". Мы тоже ни о чём не говорили, только перекидывались словами, которые не приближали нас друг к другу. Впрочем, я, как обычно, больше слушал. Говорить с этим человеком я предпочитал дозировано, тщательно выбирая слова.
— Цюрих — столица какой страны?

На меня давило каждое его слово. Стало казаться, что он просто издевается надо мной. Сидит напротив, говорит без остановки, присутствует в моей жизни — зачем? — я не мог понять, и от того присутствие его мне казалось издевательством.
Оставшуюся часть вечера мы молчали. Она осталась, эта часть, нетронутой, уже ненужной, как последний кусок пирога для насытившихся. Мы молчали. Теперь поровну.
Я смотрел на незнакомого человека, которого знал так давно. Даже его лицо, изученное мною за годы, приобретало новые черты.
Смотрел и понимал, что я совсем его не знаю. И не узнаю, будь у нас ещё тысяча разговоров. И даже если если начну говорить сам — взахлёб, с упоением, расскажу всю свою жизнь от корки до корки — слова не заполнят пробела.
Мы молчали, изредка переглядываясь. Взгляды были долгими, ими мы словно отталкивались друг от друга.
На улице по-прежнему шёл дождь. Тьма, завершившая тёплый апрельский день, размазывалась по городу. Незнакомец, которого я знал давно, шёл впереди меня. Возможно, желая оторваться. Больше всего, больше всего я не любил, когда люди поступали именно так. Шли впереди, отпуская того, кто идёт с ними. Но, может быть, и следовало отпустить?
Мне захотелось потеряться в толпе.

0
3 April

«

Люди говорят о красоте беззаботно, они употребляют это слово так небрежно, что оно теряет свою силу, и предмет, который оно должно осмыслить, деля свое имя с тысячью пошлых понятий, оказывается лишенным своего величия. Словом «прекрасное» люди обозначают платье, собаку, проповедь, а очутившись лицом к лицу с Прекрасным, не умеют его распознать. Они стараются фальшивым пафосом прикрыть свои ничтожные мысли, и это притупляет их восприимчивость. Подобно шарлатану, фальсифицирующему тот подъем духа, который он некогда чувствовал в себе, они злоупотребляют своими душевными силами и утрачивают их. Неужели, по-твоему, красота, самое драгоценное, что есть в мире, валяется, как камень на берегу, который может поднять любой прохожий? Красота — это то удивительное и недоступное, что художник в тяжких душевных муках творит из хаоса мироздания. И когда она уже создана, не всякому дано ее узнать. Чтобы постичь красоту, надо вжиться в дерзание художника. Красота — мелодия, которую он поет нам, и для того чтобы она отозвалась в нашем сердце, нужны знание, восприимчивость и фантазия.»
— Уильям Сомерсет Моэм
0
Клад памяти моей
Машина летела по коридору голых деревьев. Серая полоска дороги тянулась, как тянулась наша семейная тишина. Мы не виделись месяц, может быть, больше, но никто не пытался вникнуть в дела другого. У всех всё было «нормально». Я тихо смотрел в окно, но не потому что боялся, что со мною заговорят. Мне просто нравилась эта местность – я редко там бывал.
Не доехав до церкви, мы развернулись и поехали на кладбище. «Оно, кажется, работает до пяти». Уже половина была. Выходит, что и на кладбище можно опоздать. Впрочем, всё это формальность. Разве что цветов купить нельзя. Часы работы кладбища существуют для того, чтобы приехавшие после закрытия дома усопших чувствовали вину за то, что явились без цветов. Мы эту вину чувствовали.
Но разве память – это цветы? А любви нужно подтверждение? Я не отвечу «нет». Думаю, что да.
Стояли с пустыми руками, а я к тому же ещё и с пустой головой. Предполагается, должно быть, что кладбище – это место, где нужно вспоминать, возможно, винить себя, и плакать. Но я не плакал. Тупо смотрел на могилу, не понимая её значения, точно так же, как смотрел на маму в морге, не понимая, что вот она – смерть. Не понимая даже, что теперь она моя мама. Мёртвые люди не похожи на живых. Но и на живых полагаться нельзя. Все другие – не такие, какими мы их себе воображаем. И смерть другая. После этого откровения, разоблачения жизни смертью я разуверился во всём. Все мои представления попадали, как домино. Повалились прям друг за другом.
Я стоял, глядя на могильные холмы, думая, будем ли мы когда-то их разравнивать – и разве важно это вообще? На высохшие цветы, на выросшие позади могил деревья. Где угодно, но не на кладбище я думал о маме.
Когда я переключил своё внимание на дальние могилы, на меня посмотрела кошка, а после быстро побежала к нам. Будто бы ждала и сейчас спешила потереться о наши ноги, приветствуя. Обо все по очереди. Большая, пушистая чёрная кошка с с янтарно-ясными глазами.
Во всех её движениях сквозила спешка. Какое-то желание что-то сделать, как-то обогреть, что ли… Мы, не понимания, что делать с её внезапным появлением, снова тупо смотрели – уже на кошку. Она вдруг запрыгнула на ограду и настойчиво полезла ко мне на руки. Я подставил под её лапы ладони и, помогая ей взобраться, прижал к себе. Прижавшись лапами к моему сердцу – к грудной клетке, за которой оно находилось, она спрятала голову в мой шарф. Я чувствовал себя утешенным (хоть и не страдал) и в то же время ощущал, что утешать и оберегать (хотя бы в эти минуты) должен я. Теперь мы стояли уже вшестером – появление кошки приняли как данное, и говорить было бессмысленно. Каждый искал в её появление что-то особенное, неслучайное – это чувствовалось в потерянных ищущих взглядах. На неё смотрели так, будто она прибежала к нам прямиком из потустороннего мира. Я старался о ней никак не думать, но держал её точно как-то по-особенному. И смотрел на неё не как на кошку.
Проводив нас, она перебежала дорогу, и отправилась к другим могилам. А мы поехали обратно – в город, изредка озвучивая мысли о том, как быстро пролетел год.
Домой мы входили так же тихо и неловко. Почему, чтобы «вспомнить» нужно поесть, выпить? Извиняться за грязную квартиру впервые не хотелось. Было всё равно – совершенно. На создание иллюзий благополучия тратится слишком много сил. А мне не хотелось мыть кухню или складывать вещи. Я хотел бессмысленно лежать на полу, придавленный тяжестью своего существования, или бежать без оглядки – по улице, дальше в город, по следам еловых веток, к могилам – прямиком в потусторонний мир. В общем, никуда.

0
28 March
0

«

Мною двигало истинное любопытство. Так или иначе, жизнь научила нас контролировать и менять выражения наших лиц, но она не научила нас контролировать наши прыжки. Я хотел увидеть, как в прыжке известные люди демонстрируют свои амбиции или их отсутствие, свое самомнение или неуверенность и многие другие черты характера.»
— Филипп Халсман
0
27 March
Ваш образ, дорогой навек
Имея чёткую схему, я следовал ей, направляясь домой. Два часа, две станции, переход, электричка. Не задумываясь, я плыл. И вдруг – они. Я бы сказал, что они прорвались через толщу моего безразличия, но им не нужно было прорываться. Они овладели всем моим существом мгновенно и мягко, ибо сами они были легки в своём совершенстве. Высокие стройные фигуры –молодой человек и девушка средних лет. Что-то невесомо-гармоничное сквозило в их облике. Я видел их не более четырёх секунд. Бросив на них один лишь взгляд, я почувствовал отклик в своём сердце, тем самым сказав: «Да». Держась на небольшом расстоянии друг от друга, оба одетые в пальто, они были спокойны, и разговор, который выдавали их губы, излучал теплоту, исходящую из их душ.
Длинные золотистые волосы девушки, аккуратный вид мужчины. Мне не хватает слов для описания, а может быть, своими словами я просто боюсь их запачкать. Их руки и плечи были свободны. Казалось, словно гуляют они по полю, а не идут в метро. Они были необъяснимо созвучны друг с другом. У меня загудело в ушах, сжало горло, я почувствовал себя счастливым, и тут же захотел плакать – так обычно со мной бывало, когда я переполнялся. На долю секунды я ощутил, как моё сердце, а вслед за ним каждая крупица моего существа движется и обретает цвет. Мир вокруг прорисовался, я был частью картины, которую нарисовала пара незнакомцев из перехода, явившись будто бы из книги. Да, пожалуй, именно так я и представил бы каких-нибудь книжных героев. Но то были люди настоящие. Мои герои без книг. Тогда я понял, что впервые за день, а может, и за долгое время посмотрел на кого-то по-настоящему.
0
21 March
Будьте счастливы, Анна
Улица раскисала и мокла. Я шёл по ней со смесью ужаса и отчаяния на лице, чтобы поехать в Москву, где она будет ждать меня у вокзала. «На нашем месте», – так было сказано. И, должно быть, после этой встречи, место – левый угол вокзала, – перестанет быть нашим.
Чтобы не сойти с ума, я иду по улице, наступая в лужи; я думаю, не понимая, что означают слова. Я существую изо всех сил. Смотрю на потоки воды, стекающие по дороге, и кажется, стекаю вместе с ними. Как хорошо было бы стать водой, не любя, не боясь, не прощаясь, просто утекать и расплёскиваться под чьей-то подошвой.
Всю жизнь во всех моих бедах меня сопровождал дождь. И тот страшный день не был исключением. Электричка несла меня к прощанию, я пытался читать, уверенный в своём решении, а мир за окном пережёвывал сам себя.
Я думал, что те слова, которые я отважился пусть не сказать, но написать прошлым вечером, сделали меня неуязвимым – я не хотел зависеть, а значит, я отделился. Не думая о том, что понесёт за собой эта встреча, я прошёл через турникеты и вышел к вокзалу. Всё сливалось в одно – мир был отвратительно серым. И на фоне этого серого мокрого безумия она была похожа на ангела с светлым золотом своих волос.
На ней был изумрудный шарф. Он отозвался во мне отголоском чего-то необъяснимого, больного… Этот шарф я будто бы видел где-то ранее, представлял и бредил им без видимой причины. Образ какого-то абстрактного изумрудного шарфа, а быть может, просто сочетание цвета и вещи отчего-то поселилось у меня в голове, и я то и дело произносил про себя: «Изумрудный шарф». Был ли он чем-то в виде предвидения? Образом нашего прощания.
После того, как я увидел её, моя стойкость просто сжалась в комок и заскулила. Я сделал несколько последних шагов навстречу, и коснувшись её плеч, рассыпался. Плач словно бы начинался за какой-то определённой чертой – он не назревал, а начался тут же – в её руках. Она укачивала меня, пока я то старался не плакать, то плакал вволю. И мне казалось, что я различаю изумруд её шарфа даже сквозь закрытые плачущие веки. Он светился во мне, согревал и болел.
Мы стояли минуту, годы. Вокруг пролетали, размокая в дожде, обрывки чужих разговоров. Мы заканчивались, заканчивались, я становился водой, как и хотел того – утекал, ускользал, не был больше. Весь я стал изумрудом её шарфа. И я не знал, что правильнее – стоять вот так до смерти, не пытаясь спастись даже крышей над головой, или же оторваться уже насовсем. Время шло странно, неосязаемо, непонятно и как в бреду – все мои чувства умножились на миллион, сам я был чувством, но не был памятью, которая это чувство берегла. Всё длилось одновременно медленно и долго, как похороны мамы, как свадьба лучшего друга. Я видел всё, но ничего не мог запомнить. Лишь этому шарфу было суждено остаться в моей памяти, потому что он уже был там.
– Если захочется побыть ребёнком, не обязательно доставать игрушки. Этого будет достаточно.
Она протянула мне свёрток и свою улыбку, такую тёплую и добрую, как извинение за то, что мы стоим здесь. А за ней баночку холодного кофе – «для зарядки». Чтобы были силы.
Я, казалось, ничего не сказал, не спросил, кроме: «А ты куда?». Меня не интересовал ни дом, ни другие дела и встречи, а только – куда? Куда ты на самом деле?
И не было обычного «Ну всё, пока», только смазанные повороты – её – в сторону метро, и мой – в сторону вокзала.
Всё внутри меня трещало, готовое развалиться на куски, но я изо всех сил старался «быть цельным», потому что больше некому было меня собирать. Она ушла в метро прямиком из моего существа. А я, к сожалению, неожиданно для самого себя стал человеком, который не задаётся вопросом, почему любящие друг друга люди выбирают прощание.
0
14 March
День Брэдбери
До отправления электрички оставалось 20 минут, от радостного возбуждения я не мог усидеть на месте. Я хохотал, кричал и танцевал внутри себя, благодаря уходящий день, ставший одним из лучших в моей жизни.
Это может показаться странным, но такие дни обычно начинаются скверно. В моём случае – с боли в животе и с последующей за ней мысли: «Может быть, поехать домой?». Это был долгий путь, потому что я ночевал у друга, но путь в неизвестность казался мне более долгим, и я ему не доверял. – Тебе нужно изменить своё отношение к этому дню, иначе ехать не стоит. – Всё в порядке. И я, конечно, поеду, просто… Это моя привычка. Я всегда хочу остаться дома.
Мой друг отлично меня понимал, и именно поэтому был моим другом, хоть и виделись мы редко. Но ведь суть дружбы не в частоте встреч и не в расстоянии, пролегающим меж нашими домами, а в том разговоре, например, что случился ночью, в той схожести мироощущения, которая делала нас не одинокими.
За окном шёл снег, дети катались с горки, в воздухе завис вопрос о счастье: «Что же это, в сущности, такое?» – думал я и спрашивал у друга. Рассуждать об этом было проще, чем собираться на улицу. Мы хотели остаться дома, а точнее – остаться в себе, но каждый готовился сделать самый сложный шаг – первый. Навстречу новому дню. Наше нежелание осталось дома в виде брошенной на диван пижамы и недоеденной миски хлопьев.
– До встречи через сто лет!
Двери метро отделили нас друг от друга, и я снова остался один. Переходя с ветки на ветку, уничтожив любые «нет», я двигался жизни навстречу, с каждым шагом чувствуя свою уверенность в пути. В тот миг я подумал, что жизнь готова щедро платить каждому, кто различает её зов. Всем отвергающим апатию, лень и равнодушие она дарила бесконечную красоту существования. Я изо всех сил хотел трудиться – быть смелым и открытым. Я взглянул на неё, стоя на красной ветке Парка культуры, и она улыбнулась мне, протянув свою руку.
Чужая, мгновение назад неизвестная ладонь коснулась моей, и двери открылись. Рукопожатие – приглашение в жизнь другого, а значит, «приятно познакомиться и добро пожаловать». Светловолосая девушка привела с собой свою любовь, и её любовь пожала мне руку. Наши улыбки слились в одну, озарив метро. Так под землей родилась радость, которой предстояло расти с каждым часом.
Прозрачные двери снова захлопнулись, но я уже был не один, и солнце Земли приветствовало нас. Улица блестела от падающего снега, который больше походил на блёстки. Мы шли по мосту к реке, теряя обрывки фраз в шуме трассы. Но через десяток минут шум стих, и мы спустились на палубу корабля. Каютами на этом корабле были магазины и кафе, где небо близилось к воде – сотни разноцветных журавликов свисали с потолка. Разнообразие их цветов, казалось, раскрашивало мысли всем, кто случайно касался их головой.
В этом кафе, куда мы зашли будто бы по случайности, всё по крупицам, по крошкам, как блёстки снега за окном, сложилось в удивительную картину. Жизнь приглашала нас отправиться в путешествие – в мир другого. Она как мать сказала нам – своим детям – «живите», и мы вдруг очнулись и начали жить.
Я ощущал в душе лёгкость, устраняющую любое несчастье. Чужие слова и взгляды приглашали меня в своё существование, и я шёл, и я звал к себе. Было это подобно тому, как отыскать на бесчисленных полках важную книгу, погрузиться в её историю с первых строк: всё сделалось тёплым, узнаваемым и нужным. Жизнь говорила: «Смотрите и слушайте», и мы смотрели – смотрели друг другу в глаза, и слушали - узнавали знакомые песни, говорили о музыке – самом абстрактном из искусств, и слышали друг друга, от чего наши взгляды загорались, и мы жаждали узнавать ещё.
Смех разливался – не верилось – до слёз, делиться собою хотелось так сильно, что слова задыхались в спёртом дыхании. Мне, всегда молчаливому, больше наблюдавшему, нестерпимо хотелось говорить.
– Вы когда-нибудь чувствовали…
– Ты описываешь то, о чём писал Рэй Брэдбери в «Вине из одуванчиков».
Он начал вспоминать книгу, она - слушать его, а я прямо в тот же миг сошел с ума от радости. Впервые в жизни об этой книге рассказывал не я. Я слушал. И мне хотелось вдохнуть в себя целый мир и сказать: «Да, я знаю!
Это моя любимая книга. И я всё ещё так же мал, как Дуг Сполдинг и могу радоваться жизни». Я улыбался, смеялся, сгребал тёплое яркое счастье в охапку – я был рад им всей душой, и они отвечали мне взаимностью. И жизнь улыбалась, глядя на нас, даруя свою красоту.
Наше знакомство и наше узнавание себя друг в друге было лучшим произведением искусства. Чем глубже я погружался в них, тем отчётливее чувствовал жизнь, происходящую вокруг. Замечал её маленькие радости, потому что становился открыт и внимателен. Любознателен к каждой мелочи, как ребёнок. При других обстоятельствах я бы ни за что не узнал, что существует кофе с моим любимым дынным сиропом – я бы его просто не заметил, и, впрочем, что говорить, не оказался бы на этом корабле, который, замерев в льдинах, отправил нас в невероятное путешествие.
Когда мы вышли на улицу, на город тонкой серой вуалью опадал вечер. Сотни чаек кружили над Москвой-рекой, казавшиеся чёрными в полёте. Мы стояли, завороженные и объединённые этой красотой, запрокинув головы к небу. Где-то неподалёку – на станции Кропоткинская, слышался уже знакомый зов жизни. Мы не спеша последовали к нему по набережной, говоря о птицах, призрачной красоте искусства и о печали, ставшей модной тенденцией среди подростков.
Я много смеялся. Казалось, без причин, но меня щекотала та лёгкость, которую я ощущал. Я смеялся душой, и смех этот был предвестником счастья.
На мосту, как и полагалось, дул жуткий ветер. Но несмотря на это, было как-то по-особенному тепло. Тепло потому, что вскоре нас уже стало четверо – жизнь встретила нас на середине моста, обняв всех по очереди.
«Вы когда-нибудь чувствовали…»
Мы ходили вокруг храма в поисках будки с билетами на новогоднюю ёлку. Ходили, не зная, где нужно повернуть, что есть Бог и для чего нужен храм. Но все мы знали о силе, которая существует вне зависимости от нашей веры в неё. Хотя в вере нуждаются все, какой бы она ни была. И все мы верили в любовь и верили ей. Именно она – эта тёплая обволакивающая и всем доступная сила помогала нам понимать и чувствовать друг друга. Мы не находились в зависимости у своей веры, она, напротив, делала нас свободными.
Вы когда-нибудь чувствовали, что живёте? С этим чувством, осознанием себя мы впервые сталкиваемся в детстве, когда подолгу глядя в зеркало, замечаем почти прозрачную ауру вокруг себя, а после вдруг обнаруживаем, что у нас есть руки и нос, и что мы – это мы. На долю секунды мы вдруг отделяемся от своего тела, наша душа смотрит на нас со стороны, чтобы снова войти внутрь, принеся с собой осознание жизни. Вы помните, как смешно и приятно вам становилось, когда вы узнавали в себе живого человека? И брались проверять, как работает ваше тело, дивились, что вы можете им управлять.
Это было моим любимым занятием в детстве. Наверное, истинное детство заканчивается в тот момент, когда мы перестаём замечать эту светящуюся ауру жизни и начинаем видеть лишь недостатки, или же просто бросаем беглый взгляд на своё отражение.
Как часто теперь вам удаётся проснуться и вдруг осознать, что вы живы? Что вы участник, вы часть земного процесса. Вы когда-нибудь чувствовали, как воспаряете над землёй без видимой на то причины? Что-то необъяснимое помогло вам прийти в себя и увидеть, где вы находитесь. Это чувство полного осознания, включенности в жизнь, но не только в вашу, а в самую глобальную, общую жизнь. Когда всё вокруг становится цельным и настоящим, цвета будто бы наполняются красками, каждый предмет имеет свой контур, а лица людей пронзают красотой своей разнообразности. Это называется жизнь, и это чувство – её просьба проснуться. Это подсказка о том, что вы умеете это делать. Её зов к самой сути себя: «Посмотрите сердцем, и вы удивитесь». Просыпайтесь прямо сейчас!
Именно это чудо пробуждения случилось с нами в тот вечер. Неожиданно для самих себя мы проснулись в самом эпицентре жизни. Не знаю, ошибусь ли я, если скажу, что один не мог проснуться без другого, но именно так мне казалось. Мы были четырьмя гранями одной картины, название которой дали сами:
– Давайте назовём этот день «День Брэдбери».
День, как напоминание об истинной жизни со всей её завораживающей красотой. Когда во всё горло хочется кричать внезапному, такому простому открытию: «Я ЖИВ!».
Нашим чудом было то, что все мы, ещё с утра не зная друг друга (или почти не зная) в тот вечер стали единым целым. Я чувствовал, что с ними я обрёл дом. Они были моим домом – тёплым, ласковым и родным.
– А ведь всё могло быть иначе!
Но сложилось именно так, вопреки волнению, ожиданию или его отсутствию. И сейчас мне хочется отделить от своей радости часть и запустить в мир, чтобы она осветила его для тех, кто всё ещё не может проснуться и не находит сил, чтобы запрокинуть голову и обнаружить небо и его облака, прекрасные в своём непостоянстве, плывущие, как льдины по реке, с которой всё в этот день началось.
Прозрачные двери метрополитена колыхнулись в последний раз. Путь к вокзалу отдалял меня от них, но не делал одиноким – я нёс сокровище нашего знакомства в себе. И жизнь вела меня за руку, как своего ребёнка.
И я неуязвимый, освобождённый от всякого горя, хотел разделить счастье этого дня со всеми, кого в нём не было. Мне хотелось, чтобы все стали одной семьёй. Но я не мог вернуть время, поэтому всё, чем я мог поделиться, были мои впечатления. Но чем больше я отдавал, тем отчётливее крепло во мне понимание того, что счастье моё неразделимо. Возможно, потому, что трое человек уже делили его со мной. Весь прочий мир оставался чужим.

Наутро моя радость не выгорела, она всё так же светилась во мне. Я выпил чай, который подарила мне светловолосая девушка, чувствуя, как с каждой минутой в меня прибывает что-то важное.
Моё осознание, целостность бытия отделяли меня от других людей. Тайна моего счастья, радость приобретения – знакомство с людьми, которые стали моим домом, изъяла меня из собственной жизни. Я чувствовал себя так, словно был награждён важным знанием, и как бы я не хотел поделиться им, смысл его оставался доступен только мне и тем, кто узнал это вместе со мной. Наша близость согревала, но отчуждённость от собственной жизни стала отбрасывать на меня мрачную тень. Вся былая близкая сердцу жизнь стала казаться незнакомой, меня тянуло только туда – к своему дому, и я вновь бежал на станцию, чтобы вернуться домой.
День, казалось, продолжался. Воскресенье потянуло за собой понедельник, и я не ощущал паузы между нашими встречами, лишь в объятиях появилось что-то более близкое и семейное, словно выросшее за ночь. За короткий, незначительный срок мы стали семьёй по духу. И не играло роли то, куда мы идём, почему стоим и как проведём время между вокзалом и кинотеатром. Мы сидели теперь уже впятером, пили шоколадный кофе и хохотали. Через сорок минут отходил поезд до Йошкар-Олы, и мы прощались с одним из нас уже надолго. Последние прощальные минуты на перроне показали мне, что никто не должен быть одиноким, и лучшее, что мы можем сделать – это быть вместе. В одночасье я понял, что неуместны в этом мире ни жадность, ни ревность, и что только благодаря душевной щедрости и любви мир сможет существовать. Появление этих людей в моей жизни доказало мне то, во что я всегда хотел верить, но в чём всё больше сомневался, не находя подтверждения – мы – люди – должны открываться друг другу. Вопреки всем страхам и сомнениям, что часто заставляют нас отворачиваться, а искреннюю улыбку превращают во что-то постыдное.
Когда мы снова остались втроём – со светловолосой девушкой и её любовью, перед нами развернулся фильм, длинною в жизнь Жак-Ива Кусто. Да развернись перед нами хоть самый скучный мультфильм, я бы так же восхищался и вздрагивал от впечатлений. Потому что я готов был воспринимать и впускать в себя всё, что существовало в жизни. Я всему говорил «да», не пытаясь отыскать дороги обратно. И от того день не кончался, как не кончался наш разговор, словно путь, в котором появлялись новые тропы. Они без слов, одним лишь своим присутствием отвечали на вопросы, так давно волнующие меня. Воскресенье рассказало, что такое счастье, а понедельник убедил, что одиночество – это не то, что стоит выбирать. И чем усерднее я объяснял, что привык жить именно так – посторонним, тем быстрее мысль эта превращалась в глупость.
– Ведь тогда бы вчерашний день не произвёл на тебя такое впечатление!
Спорить мне не хотелось, я был близок к тому, чтобы радостно признаться: «Вы, ребята, всё изменили!». К счастью, я ошибся в своей теории об одиночестве и в знаниях о себе. Я влюбился в них ежесекундно, как в лучшее произведение искусства и был готов пожертвовать ради этого всей своей жизнью, которую больше не узнавал.
0
13 March
Девушка в электричке была тиха спокойствием спящего. Но она не спала — почти незаметно моргала, так же незаметно, как падал снег за окном, к которому она прижималась.
Её лицо было бледным, а щёки алели, и мне было неважно — натурально или нет, я наблюдал за её лицом под вуалью нежного спокойствия, и будто засыпал. Казалось, что она вышла из большой беды и больше не может тревожиться, а может, она едет навстречу своему счастью. И неуловимым движением своих ресниц она заставляет снег падать, укрывая землю белой тишиной.
Я стоял, снег падал. Падал, падал… Я смотрел и почти плакал. Плакал, плакал…
0
5 March
Попадая в душевные неприятности, я, как любой порядочный человек, бедствовал. Погружался в отчаяние с головой, ходил с понурым лицом и разве что не выл – ведь жизнь так несправедливо обошлась со мной. Впрочем, эта несправедливость меня даже радовала, потому что мне выпала честь разыграть в своей душе целое страдание, не прибедняясь обыденными горестями и обидами на жизнь. Для этого обычно приходилось расставаться с, казалось бы, близкими людьми, внезапно и драматично. Главным ингредиентом свежеизготовленного несчастья являлась именно внезапность – ведь она как гром среди ясного неба, невольно заставляла содрогнуться, а затем в страхе бежать домой, хотя на самом-то деле от радости надвигающегося стихийного бедствия хотелось хохотать. Так и вижу себя в детстве, стоящего среди поля с выражением безумного восторга на лице, и непременно хохочущего.
Впрочем, довольно очевидно, что делал я это от скуки. Деланное несчастье взращивалось на почве простого осознания, что мне здесь ловить нечего. От той самой кажущейся близости, приближаясь к которой я понимал, что ею тут, как говорится, и не пахло! А если довелось обнаружить такую скучную правду жизни, то хотя бы порвать с ней стоит красиво, задействовав все «высокие чувства», или как там это называется. Поэтому я превращался в кузнеца страданий и ковал, ковал штучные изделия – высококачественная работа!

Другое же случалось, когда горести были истинными. Если в кажущихся бедах меня вёл смех, то в настоящих переживаниях смеху места не находилось. Мир серел и сырел, потому что сам я был подобен свежевырытой могиле. И если же я или кто бы то ни было пытался обратить это в шутку, получалось жалко и неправдиво.
Однако именно смех являлся лучшим лекарством от всех невзгод. Когда мне становилось совсем невмоготу, на помощь приходили дурацкие, нелепые в своём существовании, но такие смешные видео. Они ненавязчиво всплывали в моей памяти, а после тут же озаряли моё сознание, и я хохотал. Вот так нелепо, до чертиков абсурдно – просто жить неохота, а я хохочу. То тебе видео, то картинки какие-то дурацкие. Вот так, представьте себе, представьте себе, смеялся над картинкой! Ухахатывался над видео! Мне даже не требовалось что-то смотреть, я вспоминал. И печаль обрывалась смехом.

Я не выдерживал и начинал смеяться вслух, хохотал в электричке, резко изменившись в лице. Приободрялся, веселел, жизнь снова мне улыбалась, потому что я крутил без остановки какое-то шестисекундное видео в голове. В этом искусстве собственного спасения я быстро брал высоты. Вскоре начал хохотать просто вспомнив недавно прочитанную историю. И не из какой-нибудь там книги, а жизненную, из паблика ВКонтакте. Выхожу я вот, например, из электрички, тягостно мне и уныло, и вдруг вспоминаю о том, как мужчина, залетев на последней секунде в электричку, тут же из неё и вылетел, потому что в ней были открыты двери с двух сторон. И разве можно здесь оставаться унылым? Вы только представьте себе это зрелище! Он просто пролетел через тамбур! Вроде бы, и на электричку успел, ведь попал в неё, но вот она уже отходит, а он на улице! И всё так стремительно, как в блокбастере, только спецэффекты покруче. Хотел бы я узнать, как этот мужчина себя чувствовал. А я… что и говорить, спасибо этой истории, потому что благодаря ней я сразу же почувствовал себя отлично и в прекрасном расположении духа пошёл по платформе, волоча уже будто не такой тяжёлый чемодан.

Я смеюсь и сейчас, вспоминая тысячу нелепых историй, уложившихся в секунды. Нелепица – вот что спасает от душевных ненастий! Не доброе слово, не собственная вдруг пожаловавшая мудрость, а поскальзывание на банановой кожуре и пролёт по тамбуру. Потому что это шутки жизни, её своеобразная поддержка. Она вроде как говорит нам: «Эй, да ладно, сейчас будет смешно, и ты всё забудешь!». И мы забываем. Мы смеёмся, хохочем до слёз и погибели, и наша душа освобождается. Так возблагодарим же за это дурацкие видеозаписи, глупые картинки, бесконечность абсурдных историй, а с ними великий Интернет и саму жизнь, во всех её нелепых проявлениях!
0
27 February

Ровно в полдень я приехал на станцию. Озлобленный, уставший от своей озлобленности, отчаявшийся и смирившийся с отчаянием, я тащил тяжёлый чемодан к автомату с билетами. Вдруг что-то коснулось моей ноги, но то была не чужая нога или чемодан, и не злость вперемешку с отчаянием, выпавшая из кармана моего пальто - ничего из того, что я готов был увидеть, обернувшись. То был нос пса, а может быть, ухо, как знать. Я посмотрел на его золотистую шерсть, на карий, ничего не требующий взгляд, и словно проснулся. Солнце стало таким ярким… И мне захотелось бросить этот старый чемодан, рюкзак, отчаяние, злость, встать на колени и обнять золотистую шею пса.

0
25 February
Всем от никого
День начинается с утра, путь с шага, океан – с капли, а мир – со слова. Ведь сказано: «Вначале было слово».
Я никогда не был религиозным. Не столь давно я начал осознавать, что существует и другой мир, который не укладывается в рамки и не поддаётся объяснению. Что-то внутри меня стало подсказывать, что «Бог» следует писать с большой буквы, однако я не читал Библии, и понятия не имею, что следует после «Вначале было слово». У меня есть свои причины полагать, что всё началось именно с него. Но что насчёт мысли? Без мысли нет слова, но можно ли назвать мысль – словом? И странно, даже не звучит: «Вначале была мысль». Это кажется всеочевидным – мысли образуют слова, а слова – действия. Так получился мир. И я тоже. Потому что кто-то подумал обо мне.
Настал мой черёд думать и создавать, а для меня единственным способом творения является слово. Но что есть оно, кроме как единица речи, служащая для выражения понятий? Я думаю, что благодаря слову замедляется ход времени, и мир обретает целостность. Проступает та невидимая действительность – обратная сторона реальности. Вселенная слова.
Всю свою сознательную жизнь я стремился к этой обратной стороне и мучился желанием передать людям своё знание о том, что слово – творец всего. Оно создаёт и разрушает, но более того – оно очищает.
Ощущая его фантастической силу всем своим существом, я всё ещё не могу описать его великое значение.
Кроме способа высказывать себя, слово стало моим другом и моим щитом. Защитником от всего, с чем я не хотел соприкасаться, или от того, что уже ударило меня. Слово лечило, радовало - спасало. Всегда и везде я стоял за ним, как крошечное существо, предребёнок лицом к лицу с миром, в реальности из букв, которая день и ночь шумела, шуршала и просила дать ей голос – быть её голосом. Так просили описания кончики волос девушки, вспорхнувшие на ступенях трамвая; нетерпение, сосредоточившееся в прикосновении к локтю, которое было замечено мною; воздушный поцелуй, отправленный маленькой девочкой в школе на прощание своему отцу, стоящему на одном колене у дверей; смех немых – их желание, возможность смеха. Он застыл в вагоне метро, полный оглушительной тишины после взрыва. Эта тишина заложила мои уши, когда я шёл по переходу на кольцевую линию.
Весь мир хотел быть высказанным. Я слышал его голос, но не мог разобрать слова. Но что-то прекрасное било мне прямо в сердце, вспарывало душу, и я задыхался, потому что начинал тонуть – внутри меня вдруг раскрывались двери, в которые врывался мощнейший поток жизни.
Однажды, будучи смотрителем в музее, я наблюдал за людьми, которые, в свою очередь, наблюдали искусство. В крошечный, почти не освещённый зал вошёл мужчина. Вскоре он снял свитер. Я заметил это будто бы случайно, как во сне или в кино - секунда кадра, которая что-то надломила во мне. Двери вновь открылись, и я задохнулся этим прекрасным уже знакомым мне чувством. В этом обыденном мгновении не было никакого чуда, но что-то в его движениях заставило меня проснуться и ощутить себя живым. Я почувствовал ту невидимую действительность, прекрасную реальность, созданную чем-то неведомым. Я попал в мир воображения. В нём мужчина снимал синий свитер в музее современного искусства, и с этого начиналась целая история.
Мне хотелось рассказывать людям эти истории – описывать их, открывая им их собственное воображение. Я хотел, чтобы они окрашивали слова, двигали их, оживляли, создавая образы. Я хотел подарить им не своё видение мира, но жизнь, её совершенство и силу, которая подчас таится в самых обыкновенных мгновениях.
Но я всегда желал быть незамеченным рассказчиком. Ни юношей, ни девушкой – глаголом с нулевым окончанием. Я хотел быть словом, и чтобы слово было мной. Ни имени, ни адреса, ни цвета глаз. Непричастным, но чувствующим наблюдателем. Смотрителем собственной жизни, которая проживалась для того, чтобы быть описанной. Лишь в этом я видел смысл, существование за порогом Слова не представлялось для меня значимым. «Просто жизнь в голом виде», – думал я, – какая скука.» Я не хотел участия, не хотел участвовать, я лишь наблюдал, восхищаясь, плача и ужасаясь. Жить здорово! И жить страшно. А писать – необходимо. Иногда я сам не понимал, имеет ли это смысл. Но когда я покидал слово – жизнь покидала меня, даже та «обыкновенная», голая и простая, не открывающая никакие двери.
Вот так я и просуществовал до сих пор в странной борьбе – поддерживал в себе жизнь с помощью отказа от неё. И, стараясь быть посторонним, изо всех сил старался доказать, что я существую. «Смотрите, я всё это видел! Я был там, я есть на этой Земле!».
Я противился жизни, потому что любил её больше всего на свете. И ненавидел поэтому же. Но я лишь играл в эту «ненависть», «непринятие». Больше всего я хотел быть участником. Я хотел сказать миру «спасибо» за возможность быть живым. Сказать это каким-то особенным образом, приняв в его ходе участие. И от того я запоминал мгновения жизни: страшные, нежные, трогательные, запредельно странные и смешные и описывал их. Жизнь была жуткой штукой, потому что требовала, чтобы мы сами предавали ей смысл, и я часто обижался на неё за это. Но однажды я понял, что я уже участвую. Буквы в слове «вижу» поменялись местами, и я рассмеялся самому себе – ведь это и есть слово «живу»! Я живу! ВИЖУ! Это и есть мой смысл.
Быть наблюдателем самого красивого фильма во Вселенной, во всех его проявлениях, во всех жанрах.
И слышать прекрасный шум слов, который не позволяет мне умереть.
0